Чехов у знакомых на английском

У знакомых (рассказ) — Википедия

«Дама с собачкой» А. П. Чехова: лингвостилистика переводов на английский и испанский языки. / Чеснокова Ольга Станиславовна. Рассказ А.Чехова "Супруга" на английском языке с аудио / Chekhov's первые 22 секунды аудио - технические, после них начинается рассказ Чехова]. Чехов Антон Павлович по методу Ильи Франка, встроенный английский словарь «Если она здесь без мужа и без знакомых, — соображал Гуров, — то.

Что же касается голоса, Антон Павлович говорил громким басом. А еще, по свидетельствам некоторых современников, весьма неплохо пел - церковные песнопения. И даже организовывал импровизированный хор дома с отцом и сестрой. У писателя в этом трио была басовая партия.

За ним всюду следовала армия фанаток.

10 фактов о Чехове, которые вы не знали

Когда в году Чехов перебрался в Ялту, многие его поклонницы последовали за ним в Крым. Входит в тройку самых экранизируемых в мире авторов. А обгоняет всех, кстати, с большим отрывом, Шекспир — по его произведениям сняли как минимум фильмов.

С первого взгляда предсказал человеку самоубийство. О по-настоящему мистическом случае, который произошел с Чеховым, вспоминал Станиславский: Антон Павлович всё время очень пристально смотрел на него и сидел с серьёзным лицом молча, не вмешиваясь в нашу беседу. Когда господин ушёл, Антон Павлович в течение вечера неоднократно подходил ко мне и задавал всевозможные вопросы по поводу этого господина.

Когда я стал спрашивать о причине такого внимания к нему, Антон Павлович мне сказал: Такое соединение мне показалось очень смешным. Дед Чехова был крепостным, а сам писатель отказался от потомственного дворянства. Егор Михайлович Чехов смог выкупить себя и свою семью на волю. Впоследствии его знаменитый внук никогда не забывал о своем происхождении.

При этом в м, когда император Николай II своим указом присвоил писателю титул потомственного дворянина и орден Святого Станислава третьей степени, Антон Павлович эту привилегию попросту…не принял.

Она была адресована тёще для передачи его жене, послана из Монте-Карло и подписана Михаил Why directed care of her mother? Почему на имя тещи? Going into his study and beginning to reflect, he recalled at once how he had been with his wife in Petersburg a year and a half ago, and had lunched with an old school-fellow, a civil engineer, and how that engineer had introduced to him and his wife a young man of two or three and twenty, called Mihail Ivanovitch, with rather a curious short surname—Riss.

За время семилетней супружеской жизни он привык подозревать, угадывать, разбираться в уликах, и ему не раз приходило в голову, что благодаря этой домашней практике из него мог бы выйти теперь отличный сыщик.

Придя в кабинет и начавши соображать, он тотчас же вспомнил, как года полтора назад он был с женой в Петербурге и завтракал у Кюба с одним своим школьным товарищем, инженером путей сообщения, и как этот инженер представил ему и его жене молодого человека лет 22—23, которого звали Михаилом Иванычем; фамилия была короткая, немножко странная: Спустя два месяца доктор видел в альбоме жены фотографию этого молодого человека с надписью по-французски: И как раз это было то время, когда жена стала часто отлучаться и возвращалась домой в четыре и пять часов утра, и всё просила у него заграничного паспорта, а он отказывал ей, и у них в доме по целым дням происходила такая война, что от прислуги было совестно.

Он вернулся в кабинет, начал размышлять и сразу вспомнил, как года полтора назад ездил с женой в Петербург и там обедал со старым школьным приятелем, инженером-строителем, и как этот инженер представил ему и жене молодого человека лет двадцати трёх, по имени Михаил Иванович, со странной короткой фамилией - Рисс. Через два месяца доктор увидел фотографию этого молодого человека в альбоме жены с надписью по-французски: Позже он и сам встречался с этим молодым человеком в доме тёщи.

When she heard of this, Olga Dmitrievna affected to be very much alarmed; she began to be affectionate to her husband, and kept assuring him that it would be cold and dull in the Crimea, and that he had much better go to Nice, and that she would go with him, and there would nurse him, look after him, take care of him. Полгода назад товарищи-врачи решили, что у него начинается чахотка, и посоветовали ему бросить всё и уехать в Крым.

  • Библиография Антона Павловича Чехова
  • У знакомых (рассказ)
  • 10 фактов о Чехове, которые вы не знали

Узнавши об этом, Ольга Дмитриевна сделала вид, что это ее очень испугало; она стала ласкаться к мужу и всё уверяла, что в Крыму холодно и скучно, а лучше бы в Ниццу, и что она поедет вместе и будет там ухаживать за ним, беречь его, покоить Now, he understood why his wife was so particularly anxious to go to Nice: И теперь он понимал, почему жене так хочется именно в Ниццу: He took an English dictionary, and translating the words, and guessing their meaning, by degrees he put together the following sentence: He felt so mortified that he almost shed tears and began pacing to and fro through all the rooms of the flat in great agitation.

His pride, his plebeian fastidiousness, was revolted. Clenching his fists and scowling with disgust, he wondered how he, the son of a village priest, brought up in a clerical school, a plain, straightforward man, a surgeon by profession—how could he have let himself be enslaved, have sunk into such shameful bondage to this weak, worthless, mercenary, low creature.

Он взял английско-русский словарь и, переводя слова и угадывая их значение, мало-помалу составил такую фразу: Он представил себе, какую бы смешную, жалкую роль он играл, если бы согласился поехать с женой в Ниццу, едва не заплакал от чувства обиды и в сильном волнении стал ходить по всем комнатам. В нем возмутилась его гордость, его плебейская брезгливость. Сжимая кулаки и морщась от отвращения, он спрашивал себя, как это он, сын деревенского попа, бурсак по воспитанию, прямой, грубый человек, по профессии хирург — как это он мог отдаться в рабство, так позорно подчинить себя этому слабому, ничтожному, продажному, низкому созданию?

Of the time when he fell in love and proposed to her, and the seven years that he had been living with her, all that remained in his memory was her long, fragrant hair, a mass of soft lace, and her little feet, which certainly were very small, beautiful feet; and even now it seemed as though he still had from those old embraces the feeling of lace and silk upon his hands and face—and nothing more.

Nothing more—that is, not counting hysterics, shrieks, reproaches, threats, and lies—brazen, treacherous lies. It seemed that if a band of brigands had been living in his rooms his life would not have been so hopelessly, so irremediably ruined as by the presence of this woman.

От того времени, когда он влюбился и сделал предложение и потом жил семь лет, осталось воспоминание только о длинных душистых волосах, массе мягких кружев и о маленькой ножке, в самом деле очень маленькой и красивой; и теперь еще, казалось, от прежних объятий сохранилось на руках и лице ощущение шелка и кружев — и больше.

Ничего больше, если не считать истерик, визга, попреков, угроз и лжи, наглой, изменнической лжи Он помнил, как у отца в деревне, бывало, со двора в дом нечаянно влетала птица и начинала неистово биться о стекла и опрокидывать вещи, так и эта женщина, из совершенно чуждой ему среды, влетела в его жизнь и произвела в ней настоящий разгром. Лучшие годы жизни протекли, как в аду, надежды на счастье разбиты и осмеяны, здоровья нет, в комнатах его пошлая кокоточная обстановка, а из десяти тысяч, которые он зарабатывает ежегодно, он никак не соберется послать своей матери-попадье хотя бы десять рублей и уже должен по векселям тысяч пятнадцать.

Казалось, если бы в его квартире жила шайка разбойников, то и тогда бы жизнь его не была так безнадежно, непоправимо разрушена, как при этой женщине. He began coughing and gasping for breath. He ought to have gone to bed and got warm, but he could not. He kept walking about the rooms, or sat down to the table, nervously fidgeting with a pencil and scribbling mechanically on a paper.

Он стал кашлять и задыхаться. Надо было бы лечь в постель и согреться, но он не мог, и всё ходил по комнатам или садился за стол и нервно водил карандашом по бумаге, и писал машинально: It seemed to him now that if Olga Dmitrievna had married some one else who might have had a good influence over her—who knows?

He was a poor psychologist, and knew nothing of the female heart; besides, he was churlish, uninteresting. К пяти часам он ослабел и уже обвинял во всем одного себя, ему казалось теперь, что если бы Ольга Дмитриевна вышла за другого, который мог бы иметь на нее доброе влияние, то — кто знает? Теперь, в сущности, было бы странно и глупо отстаивать какие-то свои права. Я объяснюсь с ней; пусть она уходит к любимому человеку Дам ей развод, приму вину на себя Ольга Дмитриевна приехала наконец и, как была, в белой ротонде, шапке и в калошах, вошла в кабинет и упала в кресло.

Уже не тянуло в Кузьминки, как. И, походив по комнате, подумав, он сделал над собой усилие и решил поехать к ним дня на три, отбыть эту повинность и потом быть свободным и покойным по крайней мере до будущего лета.

Вы точно человек?

И, собираясь после завтрака на Брестский вокзал, он сказал прислуге, что вернется через три дня. От Москвы до Кузьминок было два часа езды и потом от станции на лошадях минут двадцать. Уже со станции виден был лес Татьяны и три высоких узких дачи, которые начал строить и не достроил Лосев, пускавшийся в первые годы после женитьбы на разные аферы. Подгорин сам и выпивал, иногда помногу, и бывал у женщин без разбора, но лениво, холодно, не испытывая никакого удовольствия, и им овладевало брезгливое чувство, когда в его присутствии этому отдавались со страстью другие, и он не понимал людей, которые на Живодерке чувствуют себя свободнее, чем дома, около порядочных женщин, и не любил таких людей; ему казалось, что всякая нечистота пристает к ним, как репейник.

И Лосева он не любил и считал его неинтересным, ни на что не способным, ленивым малым, и в его обществе не раз испытывал брезгливое чувство… Тотчас за лесом его встретили Сергей Сергеич и Надежда. У него были крупные черты, толстый нос, негустая русая борода; волосы он зачесывал набок, по-купечески, чтобы казаться простым, чисто русским.

Он, когда говорил, дышал собеседнику прямо в лицо, а когда молчал, то дышал носом, тяжело. Его упитанное тело и излишняя сытость стесняли его, и он, чтобы легче дышать, всё выпячивал грудь, и это придавало ему надменный вид. Рядом с ним Надежда, его свояченица, казалась воздушной. Теперь она была в белом платье, с открытой шеей, и это впечатление белой, длинной, голой шеи было для него ново и не совсем приятно. Она взяла его под руку и вдруг засмеялась без причины и издала легкий радостный крик, точно была внезапно очарована какою-то мыслью.

Поле с цветущей рожью, которое не шевелилось в тихом воздухе, и лес, озаренный солнцем, были прекрасны; и было похоже, что Надежда заметила это только теперь, идя рядом с Подгориным. У него была манера неожиданно для собеседника произносить в форме восклицания какую-нибудь фразу, не имевшую никакого отношения к разговору, и при этом щелкать пальцами.

И всегда он подражал кому-нибудь; если закатывал глаза, или небрежно откидывал назад волосы, или впадал в пафос, то это значило, что накануне он был в театре или на обеде, где говорили речи. В саду на террасе поджидали дамы. А Таня, тогда уже красивая, взрослая девушка, ни о чем не думала, кроме любви, и хотела только любви и счастья, страстно хотела, и ожидала жениха, который грезился ей дни и ночи.

И теперь, когда ей было уже более тридцати лет, такая же красивая, видная, как прежде, в широком пеньюаре, с полными, белыми руками, она думала только о муже и о своих двух девочках, и у нее было такое выражение, что хотя вот она говорит и улыбается, но всё же она себе на уме, всё же она на страже своей любви и своих прав на эту любовь и всякую минуту готова броситься на врага, который захотел бы отнять у нее мужа и детей.

Она любила сильно и, казалось ей, была любима взаимно, но ревность и страх за детей мучили ее постоянно и мешали ей быть счастливой. После шумной встречи на террасе все, кроме Сергея Сергеича, пошли в комнату Татьяны. Сквозь опущенные шторы сюда не проникали солнечные лучи, было сумеречно, так что все розы в большом букете казались одного цвета. Подгорина усадили в старое кресло у окна, Надежда села у его ног, на низкой скамеечке. Всё ли благополучно в Датском королевстве?

Юридически это, быть может, справедливо, но это меня унижает, оскорбляет глубоко. Платить нам нечем и взять взаймы уже негде. Одним словом, ужасно, ужасно! Я здесь родилась, это мое гнездо, и если у меня отнимут его, то я не переживу, я умру с отчаяния. Ваш муж будет служить, вы войдете в новую колею, будете жить по-новому. Сергей хлопочет, ему обещали место податного инспектора где-то там в Уфимской или Пермской губернии, и я готова куда угодно, хоть в Сибирь, я готова жить там десять, двадцать лет, но я должна знать, что рано или поздно я все-таки вернусь в Кузьминки.

Без Кузьминок я не могу. И не могу, и не хочу. Был только один ответ, справедливый и разумный: В нем было два человека.

Как адвокату, ему случалось вести дела грубые, в суде и с клиентами он держался высокомерно и выражал свое мнение всегда прямо и резко, с приятелями покучивал грубо, но в своей личной интимной жизни, около близких или давно знакомых людей он обнаруживал необыкновенную деликатность, был застенчив и чувствителен и не умел говорить. Достаточно было одной слезы, косого взгляда, лжи или даже некрасивого жеста, как он весь сжимался и терял волю. Теперь Надежда сидела у его ног, и ее голая шея ему не нравилась, и это его смущало, даже хотелось уехать домой.

Как-то, год назад, он встретился с Сергеем Сергеичем у одной барыни на Бронной, и теперь ему неловко было перед Татьяной, точно он сам участвовал в измене. А этот разговор о Кузьминках поставил его в большое затруднение.

Рассказ А.Чехова "Супруга" на английском языке с аудио / Chekhov's "Helpmate" in English

Он привык к тому, что все щекотливые и неприятные вопросы решались судьями, или присяжными, или просто какой-нибудь статьей закона, когда же вопрос предлагали ему лично, на его разрешение, то он терялся. Научите, бога ради, что нам делать? Может быть, нужно подать куда-нибудь прошение? Может быть, еще не поздно перевести имение на имя Нади или Вари?. Вы мало жили, еще ничего не испытали в жизни, но у вас на плечах хорошая голова… Вы поможете Тане, я знаю.

Пошли гулять в сад, потом в поле. Гулял и Сергей Сергеич. Он взял Подгорина под руку и всё уводил его вперед, видимо, собираясь поговорить с ним о чем-то, вероятно, о плохих делах. А идти рядом с Сергеем Сергеичем и говорить с ним было мучительно. Он то и дело целовался, и всё по три раза, брал под руку, обнимал за талию, дышал в лицо, и казалось, что он покрыт сладким клеем и сейчас прилипнет к вам; и это выражение в глазах, что ему что-то нужно от Подгорина, что он о чем-то сейчас попросит, производило тягостное впечатление, как будто он прицеливался из револьвера.

Зашло солнце, стало темнеть. По линии железной дороги там и сям зажглись огни, зеленые, красные… Варя остановилась и, глядя на эти огни, стала читать: Ах, боже мой, забыла всё! Мы надрывались под зноем, под холодом, С вечно согнутой спиной… Она читала великолепным грудным голосом, с чувством, на лице у нее загорелся живой румянец, и на глазах показались слезы. Это была прежняя Варя, Варя-курсистка, и, слушая ее, Подгорин думал о прошлом и вспоминал, что и сам он, когда был студентом, знал наизусть много хороших стихов и любил читать.

Не разогнул свою спину горбатую Он и теперь еще: И она засмеялась и хлопнула его рукой по плечу. Вернулись домой и сели ужинать. Пью за ваше здоровье, дружище, а вы выпейте за здоровье старого дуралея-идеалиста и пожелайте ему, чтобы он так идеалистом и умер.

Татьяна всё время за ужином посматривала нежно на мужа, ревнуя и беспокоясь, как бы он не съел или не выпил чего-нибудь вредного. Варя и Надя также были нежны с ним и смотрели на него с беспокойством, точно боялись, что он вдруг возьмет и уйдет от. Когда он хотел налить себе вторую рюмку, Варя сделала сердитое лицо и сказала: